openDemocracy: Путин, подобно де Голлю, являет собой классический пример патриархального лидера

Версия для печати
0
0
0

По мнению портала openDemocracy, "путинизм отчасти напоминает послевоенную Францию и ее президента".

Российское государство под руководством Владимира Путина часто рассматривается как специфический вид режима, обозначаемый как путинизм. Подобная форма именования может характеризовать определенный дух времени, который объясняет, как тот или иной лидер в тот или иной период истории воплощает своей фигурой страну, политику и общество, как это имело место на примере тэтчеризма.

"Путинизм" было бы полезно сравнить с другими "измами", но до сих пор его противники дома и за рубежом сравнивали его со сталинизмом, фашизмом и даже нацизмом. В этих случаях предполагаемая цель состоит в том, чтобы обозначить режим в таком ключе, в котором никто не сможет взаимодействовать с ним на равных, и который не может быть признан политически легитимным.

Если не навешивать ярлыки, то можно вспомнить и другие "измы", сравнение с которыми было бы более осмысленно и не столь политически нагружено. Некоторые эксперты, действительно, находили интересные параллели такого рода. Например, Марсель ван Херпен вспоминал в связи с Путиным берлусконизм и бонапартизм. Но можно предложить еще одно сравнение.

Легитимность и Путина, и де Голля опиралась на двойную победу. Де Голль олицетворял собой Францию, которая противостояла нацистской Германии и отказывалась сотрудничать с оккупационными властями. Таким образом он служил символом сохранения французского республиканского идеала в трудные времена. Де Голль также умиротворил находившееся на грани гражданской войны французское общество, заключив в 1962 г. Эвианские соглашения, положившие конец кровавой деколонизационной войне в Алжире.

Легитимность Путина покоится на аналогичных основаниях. Его высокая популярность всем известна: после аннексии Крыма о положительном отношении к Путину стали заявлять около 80% респондентов, однако даже до этого ему доверяли больше, чем любому другому российскому политику или политическому институту. Опросы "Левада-Центра" объясняют этот особый статус двумя феноменами: Путина, независимо от политических треволнений, воспринимают как персонификацию российской нации и российского государства и как лидера, вернувшего России положение великой державы после унизительного распада Советского Союза. Кроме того, Путину многие благодарны, считая, что он остановил шедшие в 1990 гг. гибельные внутренние процессы, которые грозили России распадом.

И Путин, и де Голль воплощают собой государственную преемственность после серьезной травмы в виде коллаборационизма в случае Франции и распада Советского Союза в случае России, а также успешное восстановление национального консенсуса и избегание общественного раскола. В обоих случаях лидеры также избегали внимания к "темным страницам" национальной истории. Де Голль делал акцент на Сопротивлении и выступал против публичного обсуждения коллаборационизма. Путин фокусируется на победе России в 1945 г. и откладывает в сторону вопрос об оккупации Восточной Европы после пакта Молотова-Риббентропа.

Это не единственные их общие черты. Оба они создали относительно авторитарные режимы, прибегавшие к цензуре, вытеснявшие оппозицию (левую в голлистской Франции и либеральную в путинской России) на обочину, хотя ее и не запрещали, а прибегали к бюрократическим практикам для управления политическим процессом. Они оба провозглашали национальный консенсус на основе предполагаемой потребности страны в законности и порядке и консервативных ценностей, таких, как "традиционная семья" и "достойные нравы". При этом предполагалась готовность противостоять либерализации нравов и переменам в устройстве семьи.

Оба режима также активно апеллировали к идеологии национального величия. Де Голль был ярым националистом, убежденным в исключительном политическом и культурном значении Франции для мира. Он выдвигал идею "франкофонии", во многом напоминающую современную идею "Русского мира". Речь идет об идеях, опирающихся на языковой фактор (а именно на наличие за пределами Франции/России большого количества носителей соответствующих языков) и связанных с использованием престижного культурного наследия как ключевого инструмента общественной дипломатии. Из них непосредственно проистекает необходимость защищать "французское/российское мировоззрение" и "позиции России/Франции на международной арене". Они также помогают оправдывать сомнительную постколониальную политику, которая велась во "Французской Африке" в 1960-1970 гг. и ведется Россией в "Ближнем Зарубежье". В обоих случаях коммерческие и военные интересы бывшей метрополии накладываются на стремление поддерживать клиентские сырьевые режимы в постколониальных странах.

Де Голль также не доверял Британии и был настроен резко антиамерикански. Он был убежден, что "атлантизм", то есть англосаксонская модель мировой политики, излишне агрессивна по отношению к остальному миру, и поэтому вывел Францию из связанных с НАТО структур. При этом де Голль считал, что континентальная Европа, как в классическом смысле, так и в смысле германо-французского партнерства, может обеспечить намного больше перспектив для мирного сотрудничества между "Западом" и тогдашним Третьим миром.

Подозрительно относясь к общеевропейским институтам, де Голль выступал за Европу наций, относительно дружественную Советскому Союзу, в котором он видел новое обличие традиционной России. Здесь нетрудно заметить параллели с мировоззрением современного российского государства, которое также выступает за Европу наций, тесно в взаимодействующих с Россией и дистанцирующихся как от "атлантистского" мира и его институтов (таких, как НАТО), так и от брюссельских общеевропейских структур.

Безусловно, между путинизмом и голлизмом, а также между Путиным и де Голлем и между российским обществом и французским, существуют заметные различия. Однако сравнение между этими двумя политическими режимами вполне продуктивно. Оно помогает нам воспринимать современное российское государство в большей степени как "нормальное" явление. Путин это сравнительно классический пример патриархального лидера, сумевшего консолидировать травмированное общество и обеспечить гражданский мир на основе консенсуса вокруг национального величия и консервативных ценностей.

Даже если такие модели уходят в небытие, как только их историческое предназначение оказывается законченным и устанавливается какое-то подобие социального мира, они часто служат отражением критического момента в траектории развития своих стран. Они коренятся в некоторых базовых потребностях общества и, следовательно, являются продуктом в том числе и самого общества, а не только механизма, насаждающего их сверху.