Андрей Татаринов: "За кулисами Гоголь-центра: Интеллигенция и общество в России"

Версия для печати
0
0
0

Задержание и арест режиссера Кирилла Серебренникова и других представителей администрации Гоголь-центра по обвинению в нецелевом использовании 68 миллионов рублей, выделенных государством на театральную деятельность, вызвали шок и негодование в среде творческой интеллигенции и тихое одобрение в ряде других частей российского общества.  Характерно, что как отрицательная, так и положительная реакция на события вокруг Гоголь-Центра в целом не основывалась на материалах самого уголовного дела.  

Существенный резонанс дела Серебренникова и его отголоски в общественной и политической жизни страны заставляют задаться рядом принципиальных вопросов.  Почему подобные действия западных правоохранительных органов по отношению к представителям творческой интеллигенции за рубежом не вызывают аналогичных распрей и раскола? Почему интеллектуальные круги на Западе более склонны к активному взаимодействию с государством и обслуживанию его интересов, а в России – к фрондированию и сословной оппозиционности? 

Советский опыт привел к развитию у представителей отечественной интеллигенции ряда вредных привычек. Известная поговорка гласит: если долго называть кого-то свиньей, он начнет хрюкать. Вождь мирового пролетариата обзывал интеллигенцию похлеще. И она вняла. Ведь каждый новый советский лидер из года в год исходил из соответствующего восприятия интеллигенции. В государстве рабочих и крестьян ей была уготована вторичная, вспомогательная роль. Она должна была воспевать трудовой подвиг народных масс, т.к. сами рабочие и крестьяне не могли сочинять романы и пьесы, ставить фильмы и спектакли, писать картины и ваять скульптуры. Государство относилось к ней с извечным подозрением. Как к чему-то по своей природе чуждому, но тем не менее необходимому.  Интеллигенция отвечала советской власти тем же: считала ее чужой, но фактически безальтернативной.  

Огосударствление культурного поля привело к прямой зависимости интеллигенции от воли власти. Государство определяло направления деятельности, репертуар, жанровые предпочтения. Вознаграждало послушных и наказывало выходящих за рамки дозволенного дискурса. Вознаграждала в первую очередь материально – Ленинскими премиями, дачами в Переделкино, поездками за границу. Но таким образом можно было заручиться лишь временной и формальной лояльностью интеллигенции. Ведь творческих людей трудно купить исключительно материальными благами. К началу 1980-х в советском Политбюро не было не одного деятеля, не родившегося в рабоче-крестьянской семье. Апогеем классового подхода Коммунистической Партии стало назначение в 1984 году на главный пост в стране Константина Черненко, образовательный уровень и интеллектуальные качества которого не позволяли ему понять и осмыслить идеи основателей государства, которое он возглавлял. Правление его было непродолжительным, но симптоматичным.   Георгий Арбатов вспоминал, что весть о кончине генсека внесла надежду и воодушевление в ряды находившейся в то время в США советской делегации. Даже партийная интеллигенция, официозное экспертное сообщество в сердцах презирало власть, которую оно обслуживало. Не видела во власти свое отражение, не считало ее своей.

Перестройка и реформы конца 1980-х – начала 1990-х внесли в “общественный договор” между государством и интеллигенцией серьезные коррективы. Государство, по сути, признавало свою некомпетентность в курировании культурного пространства и нежелание впредь осуществлять прямой идеологический контроль. Кнут убрали, пряник оставили.  Практически уникальная и невообразимая на Западе “свобода” творчества: использование государственного ресурса без какого-либо надзора со стороны заказчика. Когда спохватились, было уже поздно. Если в советские годы интеллигенция презирала, но подчинялась, то теперь она по инерции презирала, но уже не подчинялась. Любые же попытки вернуть контроль над бюджетными средствами (это эпизод с театром К. Райкина, Гоголь-центр и др.) вызывают ожидаемые всплески негодования, подпитанного взращенной на десятилетиях обид и отчуждения сословно-корпоративной солидарности.

Западная модель отношений между государством и интеллектуальным классом отличалась кардинальным образом. Культурное поле не подвергалось огосударствлению.  Творческую интеллигенцию на Западе не кормили, а подкармливали. Не расстреливали, практически не сажали и редко запрещали. Западный интеллектуал был более свободен в своем творчестве, а на содействие государства не рассчитывал, а надеялся. Более того, в лице власти западный интеллигент видит во многом похожих на него чиновников-интеллектуалов. Образованных, компетентных, не склонных к волюнтаристским подходам. Своих. Таких, к которым полезно прислушаться и которым не грех подчиниться.

Государство – не враг, не противник, не объект презрения для большинства представителей западного интеллектуального класса.  Оно не разговаривает с ними свысока, они не глядят на него исподлобья. Поэтому ордер на арест польско-американского кинорежиссера Романа Полански по обвинению в совращении несовершеннолетней в США не вызывает тревоги и широких протестов среди американской интеллектуальной элиты. Она понимает, что ее власть, ее государство лишь исполняет вверенные им функции. Даже сугубо политическое преследование выдающегося американского шахматного гроссмейстера Бобби Фишера не вызвало громкого скандала. Ведь современный западный интеллектуальный класс патриотичен, а он нарушил правила игры.

Аутентичная лояльность государству станет атрибутом российской интеллигенции только тогда, когда интеллектуальный класс сочетается с властью, войдет в нее, станет ее частью.  Тогда, когда интеллектуалы будут не только грантополучателями, но и грантодателями.  Вместе с недоверием и презрением к государству постепенно исчезнет и обостренное чувство корпоративной солидарности, а с ним и Табаковы и Хаматовы, поддерживающие очередных Серебренниковых.