L'Espresso: Германизация Европы и эволюция немецкого гегемона

Версия для печати
0
0
0

Роль Германии в Европе парадоксальна. Поначалу единая Европа должна была сдерживать Германию. В результате получилось, что германизировалась Европа. Это абсолютно очевидно с экономической точки зрения, пишет L'Espresso.

60 лет назад в марте был подписан Римский договор. Было основано ЕЭС (Европейское экономическое сообщество), ставшее точкой отсчета в процессе объединения Европы. Начиная с этого момента, европейский проект действительно только развивался. Разумеется, он говорил на языке экономики, то есть чего-то исчисляемого и обреченного на поиск разнообразных компромиссов.

Политический элемент европейского проекта с самого начала выносился за скобки или откладывался до лучших времен. Фактически, Римский договор, был лишь суррогатом объединения Европы, своего рода протезом вместо более раннего фиаско — Европейского оборонительного сообщества. Этот проект летом 1954 года столкнулся с вето со стороны правительства Франции. С тех пор оборона Европы была полностью доверена НАТО. В 1955 году ФРГ также вступила с несколькими своими подразделениями в Трансатлантический военный альянс. Таким образом, оборона Европы вошла в компетенцию США; а западная часть старого континента могла заниматься экономическим процветанием.

Этот краткий экскурс в 50-е годы открывает перед нами некоторую завесу: формировавшаяся в 80-е годы риторика Европы заставляла нас забыть о том, как начинался этот процесс объединения. Когда о Европе говорят как о проекте, созданном ради сохранения мира, в этом есть нечто забавное: как будто европейцы так часто оказывались на пороге войны, конфликтов, не знаю, к примеру, между Бельгией и Люксембургом. Нельзя, однако, отрицать, что с самого начала существования европейского проекта была одна политическая причина его возникновения, которая вскоре отошла на второй план: нейтрализация Германии.

В первом институте европейской интеграции, Европейском объединении угля и стали, основанном в 1950 году, еще можно распознать «немецкий вопрос», пусть и вылившийся в свою экономическую форму, в европеизацию военного потенциала.

«Немецкий вопрос», все время прикрывавшийся европейской вуалью, ненадолго вновь всплыл при окончании холодной войны и объединении Германии в 1989-90 годах: занимавший тогда пост канцлера ФРГ Гельмут Коль уступил давлению со стороны президента Франции Франсуа Миттерана, согласившись на введение в будущем общеевропейской валюты, евро. Эта валюта должна была стать способом сдерживания — в европейском смысле — валютного суверенитета германского Бундесбанка. Эта цель повернулась ровно обратной стороной, учитывая, что привычные немецкие критерии экономики и бухгалтерии со временем стали все больше доминировать в Европе. Настолько, что в ответ некоторые страны жаловались, что им навязали немецкие ценности и дисциплину.

В реальности Европа — порождение холодной войны, совершенно уникального исторического периода. В его основе лежала логика «гражданской войны за ценности», но только в мировых масштабах: конфликт между ценностями Свободы (на Западе) и Равенства (на Востоке). В Германии, однако, данный конфликт разворачивался на территории одной страны: ФРГ и ГДР не были отдельными государствами, они представляли собой два разных вида общества, которых столкнули лбами.

Окончание холодной войны повлекло за собой кардинальные перемены. Когда в конце 1986 года Рейган и Горбачев встретились в Исландии, чтобы ратифицировать на будущий год Вашингтонский договор по стратегическому сокращению ядерного вооружения, президент США выпустил директиву, при помощи которой превратил военный инструмент интранет в коммерческий интернет. Этот переход в технологии связи обозначил рождение Глобализации.

В Европе окончание холодной войны означало пробуждение уснувших духов жизни. В 70-е и 80-е годы проект европейского единства не сдвигался с мертвой точки, начали поговаривать о «евросклерозе». Однако с 1989 года, когда Россия покинула территории Центральной и Восточной Европы, в ЕС за десять лет вошло большое количество стран. Этот процесс прошел еще более гладко, чем в 70-е годы, когда в Европу вошли вышедшие из-под диктатуры Греция, Португалия и Испания, и Европа начала воспринимать себя как бастион современности и демократии.

Когда невинный европейский «телос» со всеми его преимуществами добрался до Украины, Москва интерпретировала это как прелюдию к началу смены режима.

Именно с началом оккупации Крыма в 2014 году Россия нарушила до сих пор действовавшие правила игры. На мягкую форму европейского вмешательства, состоящего из тройного альянса демократии, прав человека и мира, Россия ответила намного более жесткими действиями: грубыми геополитическими шагами, «прикрытым» военным вмешательством и авторитарными жестами. Постоянно угрожая своим ближайшим соседям, Россия довела целый исторически неспокойный район, от Балтийского моря к Черному до Босфора и Леванта, до состояния постоянного волнения, что напоминает нам геополитическую ситуацию, сложившуюся в XIX веке. Польша, Балтийские страны и другие их соседи уже существуют, как говорилось в том веке, «sous l'oeil des russes», то есть под надзором России. В будущем Европа может задаться вопросом: «Кто готов умереть за Таллин?»

Возвращение на мировую сцену России неотделимо связано с кризисом ЕС и со все более непредсказуемой Америкой. Кризис ЕС сигнализирует о недостатках наднациональной интеграции в Европе, которая становится все более разобщенной. На фоне отсутствия рамок холодной войны европейский проект теряет свою стабильность, при этом националистические центростремительные силы наращивают свое влияние, как в вопросах, касающихся единой валюты, так и в связи с проницаемостью границ.

По обоим вопросам — евро и беженцев — Германия проявляет свою роль европейской гегемонии, действующей с благими намерениями. Как в плане экономики, так и в отношении нравственности.

Роль Германии в Европе действительно парадоксальна. В начале процесса объединения Европа должна была сдерживать Германию. Но в результате мы получили Европу, которая в некотором отношении стала более германизированной, и это очевидно, если взглянуть на экономику. Все несколько более сложно, когда мы говорим о нравственности. Разумеется, Германия извлекла чудовищный исторический урок из своего национал-социалистического прошлого.

В этом отношении она приняла бесспорно верные решения по вопросу отказа от атомной энергетики или приема почти неограниченного количества беженцев. Но то, что в контексте Европы решения были приняты без консультаций с европейскими партнерами, теперь делает Германию не просто гегемонией с благими намерениями, но и ставит ее в условия изоляции. А принятые ею решения становятся предметом для дискуссии.

Этот парадокс все отчетливее проступает в общественном мнении не только в пределах Германии. Ангела Меркель, которую до недавнего времени восхваляли как железную, но в то же время мягкую леди-канцлера, возглавляющую новую, все более свободную и космополитичную Германию, в результате теряет своих сторонников, а вместе с этим на спад идет и «культура гостеприимства» в отношении беженцев. Нужно изучить работы по глубинной психологии, чтобы объяснить, почему соперник Меркель от социал-демократов Мартин Шульц набирает голоса в опросах. Но это, в действительности, возвращает нас к ключевому вопросу о социальном обеспечении и общественных ожиданиях.

Рост националистических партий и движений, которые ошибочно называют популистскими, действительно связан с крупными метаморфозами эры глобализации. В особенности с тем, что, в частности, здесь, в Европе, касается исторической взаимосвязи между национальным государством, с одной стороны, и стремлением к «социальному государству» и его преимуществам, с другой.

В США, тем временем, президент Трамп, который проводит все более изоляционистскую политику, является возмездием не столько за правление Обамы, сколько за политику Рузвельта: именно он вывел Америку из той изоляции, в которую Трамп хочет ее вернуть. Все американские институты и гражданские нормы восходят к политике Рузвельта. Конец холодной войны и послевоенного миропорядка наступил и в Америке. Теперь мы все переживаем времена глубокой исторической паузы.