Почему немцы не желают обсуждать украинский кризис?

Версия для печати
0
0
0

Издание Slate полагает, что жители Германии с большим удовольствие обсудят будущее бакалейных товаров, чем признают военную агрессию Владимира Путина.

Американо-британская журналистка Энн Аппельбаум (замужем за бывшем министром иностранных дел Польши Радославом Сикорским) в материале для Slate делится опытом своего выступления в открытой публичной (в присутствии зрителей) дискуссии о международных отношениях и будущем Европы, в которой помимо нее принимали участие представители Германии.

Отвечая на вопрос об "угрозах для Запада", я говорила об относительной слабости НАТО, о неудачах европейской внешней политики, об участии российских денег в появлении дезинформации, имеющей целью разделить Европу и Соединенные Штаты. Сегодня обо всех этих предметах за пределами Германии спорят довольно часто. На мои слова другие участники дискуссии дружно кивнули и затем почти немедленно сменили тему. Вместо НАТО немецкая аудитория желала обсуждать генетически модифицированную еду и цыплят, вымытых в хлорированной воде.

Многие из немецких ораторов заявили, что если обсуждаемый сейчас договор о трансатлантической торговле будет подписан, то все эти вещи американские корпорации навяжут немецким гражданам. Для них это было самой большой угрозой для западного альянса. Все это составило разительный контраст. Во время празднования 25-летия падения Берлинской стены Ангела Меркель, крупная мировая фигура, воспринимаемая в таком качестве всем международным сообществом, выразила надежду, что и Сирия и Украина последуют немецкому примеру 1989 г. и изменят свою жизнь к лучшему.

Через несколько дней Меркель вернулась к своей роли главного западного переговорщика с Путиным. Хотя и не ясно, какие именно плоды принесли дипломатические усилия Меркель, никто не сомневается, что Германия продолжает играть центральную роль. У немцев, конечно, другое мнение на этот счет. После того, как с середины 1920 гг. у США появилась заметная роль в мировой политике, в стране выросло большое количество политиков, госслужащих, журналистов, думающих и пишущих о мире и действиях в нем. Ничего подобного не происходит в Германии, государстве, которое не стремится вести за собой.

Мое участие в дискуссии было просто незначительным примером, но когда я рассказала об этом одному из своих немецких друзей, он ответил мне, что когда о думает политике, прежде всего, он размышляет о своем районе, уличном освещении и разрешении на строительство, но не о зарубежных странах. "Конечно, немцы хотели бы поговорить о серьезной угрозе, исходящей от соглашения о трансатлантической торговле, - заметил мне другой берлинец. - Намного проще остановить хлорированных цыплят, чем Кремль".

Эта национальная неприязнь большой стратегии отражается в вопросах общественного мнения. Поддержка санкций и политики Меркель в отношении России была устойчиво низкой, пока авария малазийского "Боинга" не придала ей эмоциональный всплеска. Но даже сейчас поддержка "большой мировой роли Германии" значительная, но не подавляющая. Больше половины выступает против размещения сил НАТО ближе к восточным границам альянса, где они могли бы могли помочь сдержать российскую агрессию.

Меркель и ее кабинет пойманы в странную ловушку. Франция и Италия борются со слабостью своих экономик, Британия решает, хочет ли она вообще оставаться в ЕС, который не обладает сильной внешней политикой, потому что Германия не испытывает желания ее проводить. Меркель оказалась в роли представительницы интересов Европы, будучи канцлером Германии, которая не хочет отвечать за что-либо. Как долго этот парадокс еще продлится?